«Русский вызов» или «русский ответ»? Предисловие «Украинство...» (Продолжение)
08.03.2022, 17:01

ОГЛАВЛЕНИЕ


Совершенно понятно поэтому, почему министр иностранных дел России говорит о том, что Вестфальская система «вывела ценностные различия за рамки межгосударственных отношений». Это утверждение столь же справедливо, как «дважды два четыре» или «Волга впадает в Каспийское море». Но автор доклада говорит, что этот вопиющий тезис Сергея Лаврова является «доводом, который поддержал бы его советский предшественник Анатолий Громыко (так у автора, имеется в виду Андрей Громыко — С. Е.)». Тем самым автор отбрасывает принципы Вестфальской системы, заменяя их некими новыми европейскими ценностными принципами, фактически являющимися в силу этой логики не идеологическими и не религиозными, но какими-то иными ценностными основами, позволяющими воскрешать довестфальские конфликты нового — пострелигиозного и одновременно неорелигиозного (ценностного, так сказать) — типа.

Если в этой ситуации русские отвергают ценности Запада, то в силу отсутствия сверхценностного фактора, заданного Вестфальской системой, они объявляют Западу такую же, по сути, ценностную войну, которую протестанты объявили католикам в эпоху Тридцатилетней войны. С той только разницей, что тогда не было ядерного оружия.

Герард Тербох. «Подписание мюнстерского мира 15 мая 1648 год». 1648 г.

Герард Тербох. «Подписание мюнстерского мира 15 мая 1648 год». 1648 год

Задавая такой подход, автор рассматриваемой нами главы «Как изменилось отношение России к Западу: от сближения к конфронтации» далее обсуждает новую модель России, она же — «Путинизм в 2015 году». В разделе, посвященном этой модели, утверждается: «На сегодняшний день нет никаких сомнений в том, что ценности, которых придерживается режим Путина, и методы, которыми он пользуется для достижения своих целей за границей, не оставляют надежды на возможность сотрудничества».

Тем самым отвергается сам принцип Вестфальского мира, согласно которому ценности, на которые ориентируется национальное государство, не могут порождать каких-либо непреодолимых сложностей в отношениях между государствами, о чем, собственно, и сказал Сергей Лавров. Оказывается, что ценности могут стать препятствием в межгосударственных отношениях. Но это сулит миру очень многое. Различия в ценностях есть между Китаем и Западом, между странами Залива и Западом. Будут ли эти различия в ценностях порождать полную невозможность сотрудничества с Западом? Применит ли Запад этот подход хотя бы к Ирану, притом что пока что Запад очень активно сотрудничал с Ираном, добиваясь определенных договорных преимуществ? Утверждение о том, что именно с Россией Путина сотрудничество невозможно, и что это определяется, в том числе, и несовместимостью путинских ценностей с ценностями Запада, сулит миру очень и очень многое, если, конечно, данный подход, заявленный, повторяем, очень авторитетным центром, будет реализован.

Далее излагаются все те крамольные факты, на которых строится новая модель, не оставляющая шанса на диалог России и Запада. Эти «возмутительные» факты буквально смакуются. Предлагается оценить, например, следующее высказывание Путина: «Россия — страна с более чем тысячелетней историей, и практически всегда она пользовалась привилегией проводить независимую внешнюю политику».

Вы спросите, что в этом особенного. Ну, это зависит от угла зрения. Если Россия потерпела поражение в холодной войне и подписала капитуляцию, то какая суверенная политика?

Столь же «кощунственны» слова Путина о суверенитете: Россия «будет либо независимой и суверенной, либо скорее всего ее вообще не будет». А также слова Путина о том, что «суверенитет — абсолютно необходимое условие существования России».

Автора главы возмущает сама эта апелляция к суверенитету, а также то, что Россия, по его мнению, в реализации этого суверенитета «опирается на три составляющие: восстановленная экономическая мощь (вытекающая из использования природных ресурсов); вооруженные силы (в которые администрация вкладывает огромные средства после долгого периода упадка); и идеология национализма и патриотизма, пронизанная историей и православной церковью (переплетающейся с государством, как это было при царизме)».

Что касается роста экономической мощи и укрепления Вооруженных Сил, то это, казалось бы, вообще не должно вызывать никаких эмоций, поскольку это базовые неотменяемые условия любой государственной жизни. Любой ли? Для не потерпевшей поражение державы — это так. А для державы капитулировавшей — это совсем не так.

Что касается «идеологии национализма и патриотизма, пронизанной историей и православной церковью», то опять-таки непонятно, в чем крамола. Патриотизм — доминанта для всех суверенных государств. Церкви никто не подвергает гонению. Путин, кстати, не раз говорил, что Россия — светское государство. Но если бы Россия как суверенная страна выбрала несветский характер государства, как, например, Саудовская Аравия, то это могло бы вызвать у ее соседей какие-то особые претензии? Ничего подобного не будет, конечно. Но, повторяем, если бы это было — то что?

Далее говорится об авторитаризме, о том, что инвалиды и сироты не пользуются всем спектром свобод и привилегий, о якобы имеющих место преследованиях гомосексуализма, о каком-то процветании расизма и о том, что «религиозные меньшинства, в том числе, многочисленное мусульманское население России, недостаточно защищены». Автор также возмущен призывами власти беречь «историческую ратную память Отечества».

Перечислив надуманные претензии к идеологии, необходимые только для того, чтобы говорить о конфликте ценностей, авторы доклада начинают обсуждать экономику.

В главе «Ослабленная экономика», написанной Филипом Хансоном, обсуждается отсутствие роста жизненного уровня широких слоев населения, позволяющее автору надеяться на возможность использования широких социальных протестов для борьбы с Россией как с абсолютным врагом. Автор пишет: «Пришло время проанализировать причины слабости российской экономики и, по всей видимости, еще большего ее ослабления в будущем». Выполняя такое самозадание, он указывает, что основные причины этой слабости — структурные проблемы, конъюнктурные проблемы и проблемы геополитические.

Структурные проблемы почти не рассматриваются. Выдвигается не очень внятное предположение о том, что Россия столкнется с кризисом основных фондов, который по определению не может быть преодолен рыночным путем. И что такой структурный кризис понизит эффективность инвестиций и инноваций. Говорится также о том, что Россия столкнется с уменьшением работоспособной части населения.

При обсуждении конъюнктурных моментов делается акцент на разнообразных причинах, порождающих падение спроса на энергоресурсы.

Что же касается геополитических проблем, то речь идет, по мнению автора, о мерах, спровоцированных санкциями и ответом на эти санкции. А также о мерах, которые автор называет отказом от либеральных экономических реформ.

Далее подробно обсуждаются демографические изменения, степень зависимости экономики от цен на нефть, падение соотношения рубль/доллар, коррумпированность, деструктивные действия бюрократии.

Далее Хансон переходит к рассмотрению военных расходов России и иных расходов на то великодержавие, в котором Россия настойчиво обвиняется. Автор пишет: «Есть и однозначно дорогостоящие в масштабах страны средства — например, военная сила. Способна ли нестабильная экономика России их содержать? Следует помнить, что, несмотря на пример США, мощные вооруженные силы не являются прерогативой только богатых наций. Например, Советский Союз, несмотря на то, что был значительно беднее США и их союзников и отставал по уровню технологий, мог более или менее поддерживать паритет сил вплоть до своего распада. И он делал это практически без поддержки со стороны своих союзников по Варшавскому Договору. Таким образом, относительно небольшой уровень ВВП на душу населения не может удержать Россию от наличия, судя по всему, весьма существенных военных амбиций».

Тут напрямую поставлен вопрос о том, не надорвется ли Россия под бременем оборонных расходов так, как надорвался, по мнению автора, СССР. Надо помнить, что вопрос о таком надрыве всегда был одним из основных вопросов прежней холодной войны. И что его возвращение в повестку дня есть явное доказательство ускоренного формирования доктрины новой холодной войны. Ведь вопрос не в том, как изменятся цены, а в том, как можно повлиять на изменение цен. Вопрос также не в том, какими будут оборонные расходы, а в том, как можно своей политикой продиктовать их увеличение. Эти вопросы и рассматривает автор, заявляя: «Слабость российской экономики на каком-то этапе ограничит темпы и глубину программы перевооружения. Каким именно образом разрешится конфликт между экономическим блоком правительства (в широком понимании) и военными, пока неясно. И совершенно не обязательно, что в результате российская власть откажется от идей регионального лидерства и антагонизма с Западом».
Бартоломеус ван дер Хелст. «Празднование мира в Мюнстере». 1648 год.Бартоломеус ван дер Хелст. «Празднование мира в Мюнстере». 1648 год.

Обсуждая санкции против России, Хансон подчеркивает их фактически внеэкономический характер. Санкции рассматриваются как подаваемый сигнал: мол, отмена санкций означает, что Запад сдается, а этого допустить нельзя, ибо нельзя сдаваться абсолютному и недоговороспособному врагу. В целом, экономическую часть доклада никак нельзя отнести к наиболее сильным.

Главное внимание в докладе уделено войне идей или, как говорит автор соответствующей главы «Война идей и оружия» Джеймс Шерр, «войне восприятий (нарративов)».

Шерр прекрасно понимает, что всё, в конечном счете, решит борьба за умы. Он признает, что, в отличие от 1914 года (само сравнение весьма показательно, не правда ли?), в отношениях между Западом и Россией нет войны или предвоенного состояния. Автор делит западный мир на наиболее антирусские части, такие как Польша и Прибалтика, и относительно менее антирусские, в которые он включает Грецию, Венгрию, оппозиционные партии Франции и Британии. Шерр с прискорбием говорит о соглашательских настроениях в центристских западных кругах и о том, что российское государство пытается воздействовать на эти круги, перенося «ленинские традиции „идеологической борьбы“ в постмодернистский мир». Шерр говорит о решающей ставке русских на «идеологическую борьбу», на «активные мероприятия» и «рефлексивный контроль». Обвиняя Россию в том, что с ее стороны имеет место активизация этих компонент, автор на самом деле призывает западный мир дать надлежащий ответ на этот русский вызов, то есть активизировать воздействие СМИ на Россию.

Шерр предупреждает, что исход конфликта будет определяться интеллектом и психологией не в меньшей степени, чем материальными факторами. И что конфликт на Украине является конфликтом идеологий в такой же мере, как и силовым конфликтом.

Автор придает решающее значение войне на Украине, анализирует динамику внутриукраинского конфликта, дает рекомендации по отпору русскому идеологическому влиянию на Украине, подробно рассматривает различных действующих лиц, участвовавших во внутриукраинском конфликте. Он цитирует Стрелкова-Гиркина, говорит о прискорбной бесполезности первых Минских соглашений, о разгромах под Иловайском и Дебальцево. О том, что если «Минск-2 стабилизирует ситуацию, то Россия создаст условия для Минска-3». О роли параллельных гражданских структур (так в докладе названы бандеровские радикалы). Он требует резкого изменения украинской ситуации, без которого Украина не может победить Россию. И, конечно же, он всеми способами дискредитирует Минские соглашения, утверждая, например, что Минские соглашения ввергли жителей востока Украины «в пустоту, а власть в Киеве всё больше ведет себя так, словно их больше не существует».

Наиболее показательна часть главы, которая называется «Кремлевское Зазеркалье». В ней говорится о том, что «Россия стала гордой, обидчивой, настороженной и амбициозной державой» задолго до украинских событий. И что (внимание!) «пятнадцать лет западного господства прочно внушили [русским] чувство недовольства».

Мы вновь сталкиваемся со стержневой темой доклада — темой поражения русских в холодной войне и утверждения западного господства.

Говорится также о том, что победители в холодной войне установили для русских порядок, который многие рассматривают как диктат Запада, порожденный русской капитуляцией. Что имеет место аналогия между нынешней ситуацией проигрыша Россией холодной войны и ситуацией Версальского мира (который, как мы помним, оформил Компьенское перемирие и однозначно унизил Германию).

Кремль, по мнению Шерра, опирается на подобное представление, на подобный комплекс униженности, и потому автор настаивает на том, что у Кремля есть стратегическая цель, состоящая в пересмотре мироустройства, порожденного победой Запада в холодной войне. Тем самым утверждается, что мироустройство не является Ялтинским, каковым его вежливо принято до сих пор считать, чтобы не задевать самолюбие русских. Что оно является совсем другим, отражающим новую, не имеющую отношения к Ялте ситуацию господства Запада.

Когда подобные утверждения, пронизывающие доклад, начинают переплетаться с сетованиями по поводу того, что сумасшедшие русские считают, что, мол, американцы и европейцы хотят их ослаблять, испытываешь тягостное чувство. Если авторы доклада считают происходящее русской реакцией на унизительность поражения в холодной войне, то они по определению должны бы были сочетать такую оценку с требованием держать русских в унизительном состоянии, то есть ослаблять. По факту, они этого и требуют, сочетая такие требования с восклицаниями по поводу русских безумных подозрений в части намерения Запада ослабить Россию.

Джеймс Шерр, автор рассматриваемой нами главы «Война идей и оружия» (часть «Кремлевское Зазеркалье») пишет: «Когнитивная структура Кремля (хотелось бы знать, что это такое, но формулировка ― на совести автора — С. К.) содержит некоторые неприятные истины для западных политиков: это экзистенциальная вера в величие России и готовность взять на себя риск, издержки и осуждения, служа вечным интересам государства».

Вновь налицо подход с позиций победы в холодной войне. В противном случае непонятно, почему США могут сохранять экзистенциальную веру в свое величие, а Россия — нет. То же самое с вечными интересами государства. Но в том-то и дело, что позволенное Юпитеру не позволено быку. США победили Россию и унизили ее, поэтому они имеют право на экзистенциальную веру в свое величие (мировая миссия, Град на Холме, американская исключительность и так далее), а Россия — нет.

Зачем нужна эта сентенция по поводу экзистенциальной веры в величие России и всего прочего? Для того чтобы призвать Запад к окончательной мобилизации против России. Именно этому посвящена следующая часть всё той же главы «Война идей и образов» — «Ясность и целеустремленность». В ней сказано: «Оценивая по одному критерию — по трудностям и приоритетам самого Запада, — его ответ на события, начиная с февраля 2014 года, является впечатляющим. По другому же критерию — российской стойкости — адекватность ответа далеко не очевидна».

То есть ответ должен быть жестче. Лейтмотивом этой части является необходимость более жесткого ответа, необходимость длительной борьбы с Россией, необходимость обеспечения победы Украины (неизвестно какими методами), необходимость быть готовыми к тому, что Россия начнет расширять экспансию и распространять ее на Молдавию, Прибалтику и чуть ли не на Польшу.

Подробнейшим образом описывается, насколько важно наращивать поддержку Украины… Право, порой кажется, что всё это пишется самим Порошенко или под его диктовку.

Шерр призывает: «Пора отказаться от представления, будто Кремль заинтересован в чьем-либо благополучии, кроме своего собственного». Эта фраза, судя по остальному тексту, не означает безразличия Кремля к собственному народу, а означает его безразличие ко всему, что находится за пределами России. Непонятно только, почему не должно быть такого безразличия в сложившейся ситуации. Кто не проявляет его в мире? Или Россия одна должна стать альтруистом — в одностороннем порядке и вопреки собственным интересам?

В докладе выражена надежда на новую перестройку и новое мышление, к западным правительствам обращен призыв «следить за любыми признаками „нового мышления“» в России. Но до нового мышления и перестройки надо еще дожить. А пока этого нет, то ни на какие договора с Россией идти нельзя. Ибо эти договора будут не решением ситуации, а ее усугублением («противоположностью решения», как сказано в докладе). А любая полученная за счет договоренностей с Россией передышка, как настаивают авторы, будет «очень короткой».

В главе «Международная политика России по отношению к Западу и его ответные действия» ее автор — Джеймс Никси — настаивает, что Кремль выбрал путь враждебности к Западу очень давно. Еще до войны с Грузией. И что Запад не был к этому подготовлен. В дальнейшем, как утверждает автор, изменился темп наращивания враждебности, но не сам вектор враждебности. Никси пишет: «По мнению Кремля, именно Запад разрушил систему правил, и поэтому Россия должна руководствоваться собственными интересами».

О какой системе правил идет речь? В том-то и дело, что Запад лживо демонстрирует верность Ялте и системе Ялтинских правил. А на самом деле он сам себе задает систему пост-Ялтинских правил, основанных на победе в холодной войне. Но поскольку эта система является неявной и неоговоренной, то она, по факту, сводится к тому, что желание победителя — закон для побежденного. То есть речь идет не о правилах, а о праве на произвол.

Автор обсуждаемой нами части доклада убежден, что в Кремле нарастает готовность действовать силовыми методами, преодолевая ситуацию поражения в холодной войне. Но что такая готовность будет нарастать, только если Кремль будет встречать минимальное сопротивление со стороны Запада.

Анализируя отношение России к так называемому русскому миру, автор выдает борьбу двух влияний, явно имеющую место на постсоветском пространстве (или русское влияние — или влияние Запада), за борьбу русских, требующих признать их влияние на русский мир и нацеленных против Запада. Запад при этом якобы не просто свое влияние проталкивает, а не хочет никаких влияний во имя якобы присущего Западу высшего экзистенциального инстинкта свободы. Весь мир видит, как этот инстинкт реализует себя за пределами Запада. Но Никси это всё не важно. Ему важно доказать, что Россия находится на неправильной стороне истории (термин Обамы). А что означает нахождение на неправильной стороне истории? Это то же самое, что выпадение из истории, принадлежность к ее тупиковой ветви, попадание на обочину. Тем самым русские объявляются в докладе строптивыми противниками не отдельных государств, таких как США, а высшей исторической правды.

Налицо весьма внятная позиция, позволяющая выстраивать новую холодную войну, еще более накаленную, чем предыдущая.

Особую обеспокоенность вызывает укрепление позиций России на Черном море. Эта обеспокоенность служит лучшим доказательством того, что Черное море является не какой-то внутренней «лужей», а стратегическим плацдармом ХХI века.

В заключительной части главы автор заявляет: «Решимость Запада проверяется на прочность». Это и есть новый призыв к новой холодной войне. Предыдущий призыв Кеннана практически формулировался сходным образом: там тоже фактически говорилось о проверке на прочность. Автор считает, что и продолжение Путиным его антизападного курса, и смена этого курса могут породить свержение Путина, на которое исследователи Четем-хауса и делают ставку.

Никси настаивает на необходимости сохранения того, что он называет «глобальной инфраструктурой, сложившейся после окончания холодной войны». Как мы помним, с этой же темы доклад начался.

Новый миропорядок, который создатели доклада «Русский вызов» призывают отстаивать, — это миропорядок, де-факто сформированный на платформе унизительной для России победы Запада в холодной войне. Без понимания этого обстоятельства Россия будет неспособна противостоять стратегии Запада, поскольку сущность этой стратегии останется для нее за семью печатями. Настоящий пафос доклада — критика слабой и неубедительной реакции Запада на происки Москвы.

В главе «Арсенал России» (автор — Кир Джайлс) есть потрясающие перлы. Вот один из них: «В 2011 году на частном брифинге бывшего начальника российского Генерального штаба, посвященном угрозам военной безопасности Российской Федерации, обсуждался широкий спектр пограничных споров, в том числе тех, которые остальная часть мира считает давно разрешенными. Карелия и Калининград, в частности, назывались на брифинге в качестве спорных территорий, хотя захват их Россией признан уже 70 лет. Но относя эти не представляющие проблемы вопросы в категорию военных, Россия готовит почву для оправдания возможного военного ответа на них, независимо от того, считают ли за пределами России такие действия оправданными».

Что здесь сказано — по сути, понятно каждому. Что от нас потребуют отдать Карелию и Калининград — вот что. А вот еще один перл: «Еще одной угрозой, которая в глазах России заслуживает военных ответных действий — это „дискриминация или ущемление прав, свобод и легитимных интересов граждан Российской Федерации в других странах“. В 2009 году в Федеральный закон России „Об обороне“ были внесены поправки, которые легитимизировали вторжение такого рода в российском законодательстве, несмотря на крайнюю спорность этого закона по меркам международного права. Защита „соотечественников“ является хорошо известным нарративом в том, как Россия мотивирует свои агрессивные действия против своих соседей».

То есть если бандеровцы начали бы геноцид в Крыму или продолжили его на Востоке (а они явно собирались это делать, и в этом стержень их идеологии — освобождение Украины от «омоскаленных» и «москалей»), то России надо было бы расслабленно ждать прибытия миллионов беженцев на ее территорию. И терпеливо сносить расовую дискриминацию, сегрегацию и так далее своих соотечественников. Предложат ли авторы подобный подход какому-нибудь другому народу мира, или все другие народы, в отличие от русского, не находятся на «неправильной стороне истории»?

Между тем, осуждая такой якобы преступный подход России к защите соотечественников, Джайлс именует наших соотечественников (то есть русскую диаспору) преступным инструментом осуществления преступной политики. Он пишет: «Россия не единственная страна, которая стремится использовать роль диаспор в политических целях, но в контексте Европы трудно найти другие примеры, когда их использование так откровенно враждебно к стране их проживания».

Не успел Четем-хаус сделать это вопиющее заявление, как послышались голоса, призывающие к глубокой дискриминации русских диаспор, к особому контролю над этими диаспорами, к наложению на них особых требований не только по политической, но и по культурной, языковой и иной лояльности к странам, где они проживают.

Не будем обсуждать мировые классические диаспоры — еврейскую, китайскую, индийскую и другие. Давайте для того, чтобы всё стало предельно ясно, обсудим украинскую диаспору. Ведь она является серьезным фактором, который и задействуется государством, и само это государство задействует, не правда ли? Украинская диаспора гораздо активнее русской. И если использование диаспор как инструмента влияния надо вообще отменять (а это в принципе невозможно), то надо отменять и влияние украинской диаспоры на политику Украины, и использование бандеровской властью этой самой диаспоры для влияния на политику тех государств, в которых эта диаспора проживает. Но этого никто не собирается делать! Это, наоборот, благословляют, усиливают. Вот и выходит, что только одной стране мира и одному народу отныне запрещено задействовать диаспоры. Может ли подобная ситуация возникнуть в случае, если этой стране и этому народу не предуготовлена особая участь?

Особое внимание уделяется в докладе якобы имеющей место готовности русских к применению оружия против всего свободного мира. Этот завершающий штрих превращает создаваемую Четем-хаусом картину в нечто, требующее от нас самого пристального внимания. Русские предстают как народ, побежденный в холодной войне, но продолжающий проявлять некоторую возмутительную несломленность. Эта несломленность есть угроза для Запада и всего человечества. Преодолеть ее можно только таким ответом, который сломает русских до конца.

Вот она — та картина новой холодной войны, ради которой написан доклад «Русский вызов». Станет ли она руководством к действию, пока что неочевидно. С момента написания доклада прошло два года. Имеется достаточно данных, чтобы считать, что доктрина Четем-хауса медленно превращается в доктрину всего, что принято называть «строящимся глобальным государством», то есть в квази- и одновременно метагосударственную доктрину. Статус Четем-хауса позволяет рассматривать такую возможность. Но предопределенности окончательного превращения этого подхода в общезападный пока нет. Что вовсе не означает нашего права на пренебрежительное отношение к материалу, предложенному нами читателю для ознакомления.

Ознакомившись с докладом «Русский вызов», ощутите масштаб вызова, который брошен нам всем, и мобилизуйтесь на ответ. Вот тот тип отношения, который позволяет правильно оценить предлагаемую вам в данной книге якобы региональную, а на самом деле глобальную и судьбоносную украинскую тематику.

Украина в мироустроительных планах Германии — «Украинство…» Глава I


Категория: Украинство | Добавил: shels-1 (08.03.2022)
Просмотров: 466 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar